Еще на столе бумага, ручка, чернила. Пишут

ПИСЬМО С ОКАЗИЕЙ
Один «молодец» без руки, второй — притулил к стенке костыльные ходули. Еще на столе бумага, ручка, чернила. Пишут! Припозднились, горит керосиновая лампа. Снаружи за окном холодный сиверко рассвистелся, усугубляя ознобом некрасовскую печаль: «Поздняя осень. Грачи улетели…». Новоявленные ли Ильф и Петров создают деревенский шедевр «Двенадцать табуреток»? Куда там, бери выше…

На другом конце Залесья Дарка живет. Мужа ее, Сашка со товарищем Царьком, что в полицаи определились при немцах по своей дури, по приходе наших закрючили и отправили в места, где квадратное катают, а круглое таскают. «Воз-вороту» оттуда им больше не было.

Пришлось Дарке одной тянуть воз, а сбоку еще пришлепка — жена полицая! Но запесенские ее этой бедой не попрекали: воз о шести колесах… детях. Выросли, стали на крыло, разлетелись — кто в Москву, кто на Дальний Восток… При Дарке под рукой Валя осталась, вскорости объявился с фронта Иван Матушкин. Молодые оба, а молодость, как весна, а любовь — цветы по ней, выбирай, который глянется. Выбрал Иван-бравый солдат Валю — ромашку к картузу прицепил и пошел с этим цветком по жизни дорогу торить.

Московской Рае достался муж Миша об одной руке, вторая войной — бешеной собакой — по самое плечо отгрызана. По приезде в Казанку к запесенской теще Дарке Миша-одно-рукий непременно проведывал своего дружбана Сережку Капинихина. Оба из соседней деревни Ануфри-евки родом, еще и отчаянные рыбаки. Рыба водилась в ануфриевском пруду — во! Рвала жилку ноль шесть, как струну на балалайке: «Дзинь!» — и нету!

Этим приездом Миша также пошел к своему дружку Сереге, а тот сидит невесел, голову ниже плеч повесил. Сергеева баба, Ленка, выставила на стол выпивку и закуску, но печаль ни запьешь, ни заешь; поделился ею горемыка с другом-рыбаком, все, глядишь, на душе отволгнет.

… Больше всего на свете Сережка боялся двух злых «братиков» — голода и холода. Голодом он был морен в детстве, когда мальцом за кусок хлеба в подпасках стерег хозяйских овец. Безотцовщина! Но особенно закогтили его эти «братцы» в 41 -м, отступном году. Под городом Повенец, в болотах струна земной жизни у него должна оборваться, дзинкнув, как леска ноль шесть, но спасли друзья-товарищи, вытащив на плащ-палатке контуженного и обмороженного. Госпитали, гангрена ног, костыли, комиссование. Руки и ноги у Сергея теперь даже от небольшого мороза деревенели, не слушались, покрывались язвами. Холодная пора для него теперь как частушка у двора: «Опять зима, опять мороз, опять на печку пополоз!». В тепле и согревался, но частенько «отдыхал» в госпиталях. Вот и этим годом так ноги разожглись, хоть волком вой, завалился инвалид на лечение, прихватив и лето, и осень.

Подлечился, приковылял домой — озимь на полях уже зеленеется, — а в сарае ни волосянки сена нету для Голубки. Чем корову кормить? Лег солдат спать, а не спится, думка за думку цепляется, сон прогоняет. И уже утром — ни свет ни заря, -вздув лампу, надел чистую рубаху, свежий пиджачок и, надвинув на лоб новую фуражку-восьмиклиночку, поплелся на своих ходулях, чертыхаясь в потемках, к директору. Он же не с протянутой рукой на паперть идет за милостыней, он в промежутках меж болезнями ветфельдшером работает. Ночь-полночь — не отказывает, ежели что там, на ферме.

«Нет у нас лишнего корма, для своих в обрез», — буркнул под нос директор, не взглянув на просящего. Постоял Сережка, почесал затылок: «Хороша Маша, да не наша!» — и поплелся несолоно хлебавши.

от в такой скорбный день к нему и зашел Миша: «А что ежели письмо написать в Москву, в Министерство обороны?! За что мы кровь проливали, мерзли, голодали?…» Письмо-то не грех написать, но с таким адресом… на него сразу узду накинут, если не здесь, то в районе, а если не в районе, то в области.

«Да я послезавтра в Москву еду. В Министерстве обороны во какой почтовый ящик висит — шкаф! Приеду, письмо сразу опущу!»
Ушло-уехапо письмо в Москву, к К. Е. Ворошилову. «Он еще до войны был наркомом обороны, должон заступиться!» — рассуждали солдаты, ушло последней соломинкой утопающего в житейских проблемах инвалида.

Вскорости вызвал Сережку директор для «су-рьезного» разговора: «Не мог по-человечески, обязательно с выкрутасами!»

— «Дык я надысь прихо…»

— «Иди, писатель, к скотникам, они могар на подкормку свиньям косят, «астрам-чик» выгадают».

А знакомые по ферме скотники, да еще за обещанную четверть самогона накосили в три косы озимой могар-травы два парных воза, еле увязали. Сережка потирал руки: московский «Бог» дал добро, теперь поклон к Вселенскому: тот послал десяток погожих дней бабьего лета: сарай набили и на потолок немного вскинули. У-у-у-ух, отлегло на душе…

А по инстанции снизу вверх пошли отчетные докладные.

Директор — райкому: «Инвалид войны… такой-то, полностью обеспечен всем необходимым… Жалоб, замечаний, обид нет».

Райком — обкому: «На территории района все инвалиды войны обеспечены… Все условия для них»… и так дал ее.

Обком — Москве: «Согласно решениям партии и правительства в области созданы лучшие условия… все инвалиды благодарят ЦК партии, Партбюро и лично… Готовы с радостью участвовать в строительстве светлого будущего…».

Сережке Калинихину эти отчеты были нужны, как собаке пятая нога: лежал он на теплой печке, грел ноги: теперь он без горя, Климент Ефремович лично ему два воза могар-травы отвалил, а солому…
Небольшая избенка с сенцами в полхаты. Откроешь дверь хаты, печка посеред царствует, занимая большую часть избы. Супротив нее за столом у окна два добрых молодца обсиживают лавку. На столе початая бутылка мутноватого самогона, вкруг нее вразброс закусь: соленые огурцы, крупно порезанный свойский, коврижный хлеб, полдюжины сырых яиц, давно остывшая, синещекая картошка.

Его баба Ленка, соседки Маруська Матушкина и Надешка Ворошияихина таскали солому из дальних скирдов, километра за три. По вязанке каждую ночь, проваливаясь бездорожьем по колено в снег. Так и прокормил инвалид зимой корову Голубку, козу Читу, овцу Катьку и дочь-малолетку, тоже Катьку.

оставлена точка в этой благополучно окончившейся истории. Выхожу на улицу. Ночь. Звезды. Душа неудержимо рвется вверх, все выше и выше — к тайнам Вселенной. И вот уже сверху, издали вижу голубой шарик Земли в белых кружевах облаков. Кокетливо склонив головку набок, развернувшись на каблучках, меняя за каждым оборотом черное бархатное платье на белое шелковое, идет она по годовому кругу, раскинув руки и пританцовывая.

Солнышко смотрит на свою дочку и не нарадуется. девять детоку нее, восемь-безжизненно больны, лишь одна-единая Земля для всего живого — колыбелька. Ласкает, балует век за веком Солнышко дочку-кра-сотулечку своими теплыми лучами, закрыв глаза на ее мелкие проделки. Красному яблочку червоточина не укор! А червоточина-то и сказалась: одному сена не выгадали — жадность! ДРУ-гого из дома выгнали, отняв нажитое — разбой! Третьих столкнули лбами друг с другом — война! И словно нет конца этой черной дороги…

Хмурится Солнышко, темными пятнами покрылось, солнечный ветер гнева раздувает пузырем платье Земли. И здесь, на Земле, хочется верить, что человеческий разум достигнет совершенства и мудрости…

Адрес: Пушечникову Геннадию Владимировичу, 306035 Курская обл., Золотухинский р-н, с. 2-я Казанка.

еще интересное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>