война и судьба деревень и людей

далекое, близкое

МОЖАЕВКА- ДЕРЕВНЯ ПОЛЕВАЯ
Шакои счастливым выигрыш можаевским ни сном, ни духом не ведан, хотели, конечно, всегда лучшего, а досталось — что Бог послал.

Всякому своя судьба наречена. Одного поманит калачом маковым, на чужбину увезет, да там и бросит; другому вручит посох с нищенской сумой; третьему нагадает дальнюю дорогу и казенный дом… с лагерной охраной. А чтоб скатертью-самобранкой перед иным расстелиться — это редко по жизни, как выигрыш в лотерею.

…У Насти Соколовой -Семенихи четверо девок выходилось, дробенькие, как куропаточки, но пригожие и в работе настырные. Младшенькую, Шурку, отец и на руках не успел потатошкать — в войну она родилась, а их фронтовой эшелон в самом начале войны разбомбил фашист в пух и прах.

Пришел немец и в Можаевку, а у вдовой горемыки новое несчастье: выгребли в ночь у нее из погреба всю картошку, лишь в уголке на слезы детские оставили. След к соседу тянется, Гришке Каймаку, вору всем известному. Семениха и в Казанку два раза через поле бегала жаловаться новой власти, первый раз Каймака дружки-полицаи отстояли, а второй: «Расстрелять!» — приказал комендант. Ойкнула баба, платком рот прикрыв: «Хай вона’горить энта картоха синим огнем!» А Каймак, как подлодка, залег на дно… на ее же картошку в подвале, выжидая лучшей погоды.

Еще к ним наш солдатик-окруженец прибился, узнали б немцы — не сносить головы. Соседи не выдали, промолчал и мо-жаевский полицай Егор Соколов. Пухла семья с голоду, но кое-как дотянула до первой весенней съедобной травки, и сразу очистками тех «слезных» картошек посадили огород. Выросла ж ведь картоха!

Как наши пришли, Каймак из подполья вытаял, начал свой разбой довершать, но теперь уж по дальним весям и городам, таская награбленное домой узлами. В Харькове Каймака и прихлопнули, милиция в спину выстрелила во время грабежа квартиры: кувыркнулся он с высокого этажа вниз головой и отдал Богу, вернее черту, душу.

И у самой Каймачихи было рыльце в пушку. Пропала днями у Шуры Сальниковой рубаха белая, миткальная, жалко ведь, своими руками шила: «То-лечко простирнула, повесила просушить, а ее как корова языком слизнула!» Уже и забылось, но однажды за работой в рого-зинском колхозе «Сталинский путь» наклонилась Каймачиха, а у нее из-под понедельника вторник выглянул: рубаха исподняя с подшитым подзором. Вот она, пропажа! Оборвала Шурка Каймачиху в злости, как липку — никто не заступился. Голая стояла та, «испужанная», кое-как свой стыд прикрывая, когда подъехал председатель колхоза Яков Семенович на гнедом жеребце: «Что тут за безобразие?» А когда разобрался что к чему, рассудил: «За это… стоит!»

Застебали глаза каймаковской семье люди за их воровское прошлое, и вскоре продали они свою хату Полине Кирсановой. Хлебнула та лиха вволю, уехавши в Донбасс, где муж работал шахтером. Там их и застала война, мужа забрали на фронт, осталась Полина при своих интересах с двухлетней дочерью. Кому они нужны в чужом краю? Продала она все свое ценное, тачку полегче прикупила, посадила на нее девчонку, и начался для них нескончаемый хадж. Долго ли, коротко, но дошли-добрели они до своей Мекки — родной Можаевки. Поселились у родни, в плетневой пунечке, глиной обмазанной, спали на старом тряпье, топились по-черному, через окно. Купленная каймаковская хатка после щелястой пуньки им дворцом глянулась.

В Можаевке редко какой двор обошелся без вдовы от погибшего на войне и чаще — с хороводом ребятни. В ношеных, линялых юбках, в истоптанных ходаках, неприметные, малограмотные бабы рас-тили-берегли детей, как наказывал уходящий на ратное поле супруг, отдав детям лучшее, что у него было, — свою жизнь. Все вдовы уже умерли, но при жизни ни одна — ни одна!

- так и не вышла замуж. Вот она, любовь без красивой обвертки, русская - до гроба! Но этот тихий деревенский подвиг прошел как-то незаметно для страны на фоне досрочных пятилеток и покорения Космоса. Так пусть же, хоть с опозданием, сейчас прозвучат их имена в признании нашей любви к этим двужильным, можа-евским, красивым в своей чистой верности, вдовам: Полина, Настя, Александра, Меланья, Маня, Федора, Мария, Анна, Прасковья, Марфа. Господи, не пропустить бы кого!..

…До войны Можаевка считалась 3-й бригадой штевецкого колхоза «Сталинский путь», позже она перешла в казанское ведомство. Был свой магазинчик, школа, в ней работали Андрей Павлович и Мария Михайловна Шмелевы. До 40 человек доходил сдвоенный класс! А какая улица разгуливалась вечером под цветущей черемухой! Яшка Соколов играл на аккордеоне, по-наринский Юдин — на баяне, Борис Сальников — на мандолине; играли так, что каждое словечко выговаривалось. И все ждали, когда ж выйдет плясать Мишка Кирсанихин, у него каждое движение тела, прихлопы-вание рук, притопывание ног было в лад и красиво. Лицом он шибко не вышел, зато плясками наводил на девок томление.

В послевоенное время здесь выкопали колодец -деревня стоит на высоком, водораздельном месте, - уложив его шестью бетонными кольцами, позже провели электрический свет, радио, водопровод, телефон. Но вся эта цивилизация не удержала в отдаленной, полевой Можаевке молодежь. Поразъехались. Отцы у них всю жизнь в шоферах, трактористах, комбайнерах, матери зиму по наряду — куда пошлют, лето - на бураках буквой «зю» горбатятся. И им туда же? He-а, в этой глухой, за-клекнутой деревне молодежи ничего не светит, в городе всегда было лучше. Теперешняя Можаевка — махонькая деревушка, дышит на ладан, доживая свой пенсионный век.

.. .Через каких-нибудь 10-15 лет на холмиках останков можаевских дворов, среди вездесущего американского клена, непролазных репейников и буйно цветущей, одичалой сирени будет гулять один пролетный ветер. Но, как всегда, опять придет сказочное лето, и начнется бал цветов на девственных можаевских буграх. Голубоглазый василек с поклоном пригласит на кадриль стеснительную ромашку; розовая смолка, не дождавшись белого танца, склонит головку на плечо полевому шалфею в синем фраке; форсистый, краснопогонный клевер, заложив руку за спину, будет вальсировать с восторженной кашкой. Лишь одним кострам с «буденовскими» усами не достанется достойных пар. Но они долго не будут стоять у стеночки — приглядят бурьянистую выскочку-крапиву и, взявшись за руки, сорвутся вкруг нее в безумной, половецкой пляске.

Только кто будет наслаждаться этим деревенским чудом — эстафетой цветущих майских садов, переданной бугровым травам, покосным лугам? Если только желтые трясогузки, которых мы в детстве называли полоничками, что будут перелетать с бугра на бугор; самой-то Можаевке не воскреснуть: унесли ветром по щепочке недальновидные перестройки.

Вот и все. Такова судьба всех маленьких, отдаленных деревенек России, которые исчезнут, пропадут, а вместе с ними — истории людские, традиции деревенские, предания старины глубокой. Деревни — это донные родники, перебирающие чистым песочком, которые питают большую реку — Россию. Не будет родников — обмелеет река.

Адрес: Пушечникову Геннадию

вам обязательно будет интересно

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>